Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.


Новое на сегодня

Книга для того, кто хочет познакомиться с моей прозой, но не знает, с чего начать!

Порой люди, ещё не познакомившиеся с моим творчеством, спрашивали меня, с чего им лучше начать  то есть какую мою книгу прочитать первой...

Узнать подробнее

Генрих и Ксения Корн. Сексуальная магия

Эротические истории, исполняющие желания (18+)

Подробнее

Дьявол

Опубликовано 13.11.2018

Фото Игорь КленовыйФото Игорь Кленовый

Мы всегда, с самого глубокого детства, знали, что там живёт дьявол. Теперь уже никто и не помнил откуда. Может, кто-то из взрослых брякнул, чтобы попугать. Может, когда-то от кого-то из старших услышали. Может, сами придумали… Но это место — старинный двухэтажный дом, а точнее только одно окно в нём — накрепко засело в памяти. Мы боялись его, но часто околачивались, бегали, играли где-то рядом с ним. По вечерам, когда смеркалось, и в окне загорался бледно-жёлтый свет, с любопытным страхом заглядывали в него издалека.

Мы — это я, мой друг Ярик и девочка из моего подъезда, Рита. Ярик, Ярослав, сколько его знаю, был толстым увальнем с мягким, покладистым, но ранимым характером. Он жил в соседнем доме, наши мамы дружили. А Рита — худенькая, молчаливая, с острым, слегка насмешливым взглядом — увязалась за нами прямо с первого класса — куда мы с Яриком, туда и она. Рита мне нравилась. Хотя наши мамы друг друга на дух не переносили. Ей частенько доставалось дома за эту дружбу со мной — и чем дальше, тем больше.

А Ярику доставалось от пацанов. Драться он не умел, да и боялся ужасно. Мне не раз приходилось за него вступаться. Но я-то привык. Без синяков и шишек, как без говна излишек, — так говорила моя мама. Ярик же привык во всём меня слушаться. Нам на двоих одну голову в роддоме выдали. Так говорила Ярикова мама.

Как-то летом, на каникулах после седьмого класса, он напрасно меня послушался. Мы сидели тёплым и тихим вечером, медленно тонувшим в ночной темноте, пока ещё не загнали домой, неподалёку от того дома. Сидели и молча глядели на бледно-жёлтое окно, в котором живёт дьявол.

В таких случаях наше место всегда было неизменным — возле моста на берегу речки. Через небольшую неподвижную тёмную речку вёл красивый мост с гранитными парапетами.

А дом стоял на том берегу. Его фасадная часть — белая, ухоженная, с большими окнами — светилась вывесками. Там располагались магазины. Сторона, обращённая к речке, напротив, имела вид неприглядный — обшарпанная стена из красного кирпича, покрытого ржавчиной времени, с рядом маленьких, как в деревенских избах, окошек. Эта стена вплотную подступала к речке, так что вода омывала её.

На втором этаже было четыре окна, все наглухо задёрнутые шторами. На первом — два: одно, крайнее справа, уродливо забитое фанерой, другое, крайнее слева, ближе к мосту, без штор, с облезлыми рамами. По вечерам в нём горел свет от лампочки, низко свисавшей на толстом, допотопном проводе. Внутри же пустота — никого, ничего. Только изредка пробегал мельком какой-то чёрный силуэт. Мужик вроде. Но мы всегда, с самого глубокого детства, знали, что там живёт дьявол.

И вот как-то раз я сказал Ярику вызывающе:

— А что, слабо тебе подплыть и заглянуть в это окно? Давай, Ярик, подплыви.

— А если слабо, то что? — испугался он.

— Если слабо, то ты мне больше не друг, — заявил я.

Это «не друг» вырвалось само собой. У меня и в мыслях не было прекращать дружить с ним из-за того, что ему слабо. Мне хотелось выпендриться перед Ритой. Ярик признался бы, что слабо, а я бы посмеялся над ним победоносно: мол, эх ты, ссыкло. А Рита бы посмотрела на меня с восхищением.

Но всё пошло не так: на его «то что?» моё «не друг». И потом Ярик вдруг вскочил, снял шорты, майку и с каким-то безумным отчаянием с разбегу бросился в речку, забежал в неё по пояс и, замерев на мгновение, заныл.

— Эй, ты что? Что с тобой? Хватит, я пошутил, иди обратно.

— Я не могу! — заплакал он. — Я наступил на что-то острое, больно мне, очень больно.

Я как есть, прямо в шлёпках и в одежде, забежал в воду и выволок оттуда Ярика. А Рита посмотрела на меня уничтожающе холодно.

— Зачем ты ему так сказал? — тихо, но твёрдо выговорила она.

Нам всем здорово попало. Ярик обо что-то сильно поранил ногу и всё лето не выходил на улицу.

Через год — кажется, в августе — прошёл слух, что в том доме кого-то убили, и мы чуть ли не каждый день бегали туда, глядели со своего берега, затаив дыхание, в бледно-жёлтое окно.

Однажды в проёме показалась фигура молодой женщины. Она была голая. Я потом долго не мог уснуть. Перед глазами у меня стояли её вздёрнутые груди и тёмный треугольник внизу живота.

А убили, оказалось, одного забулдыгу в пьяной драке в дешёвой забегаловке, что открылась в фасадной части дома.

Как-то я спросил у мамы:

— Мам, а кто такой дьявол?

Мама ответила хмуро и уклончиво:

— Это зло. А наш мир без зла и боли, что говно без рта и вони.

— А вот говорят, будто бы в том доме у моста дьявол живёт.

— Ах, сынок, дьяволы сейчас во всех домах живут, — сказала она.

В лето между десятым и одиннадцатым классами мы ходили туда редко. У нас появились другие, более интересные места: в центр города — гулять, на дискотеку, в кафе, либо за город — купаться, на природу, в лес — пикники да просто пошататься вдали от родительских глаз.

Лишь один раз мы пришли на старое место, на берег речки возле моста перед домом, где живёт дьявол. Где, как и прежде, бледно-жёлтым светом горело окно с речной стороны. Пришли вдвоём с Ритой. Ярик после телефонного разговора со своей мамой послушно побрёл спать. В то лето полночь на часах для него всегда означало «домой». Его мама строго за этим следила. «У них на троих теперь ни одной головы нет», — так говорила она.

В окне было пусто. Одинокая лампочка на толстом, допотопном проводе, бледно-жёлтый свет, падавший тусклой лунной дорожкой на тёмную гладь реки, и жуткая пустота.

— Как думаешь, что там внутри? — спросила меня Рита.

— Не знаю, — пожал я плечами важно и как бы невозмутимо. — Только вот про дьявола это всё сказки. Нет там никакого дьявола. Живут, наверное, какие-нибудь алкаши. Сидят сейчас, бухают. Кровать какая-нибудь старая… такая… с железными спинками, знаешь, стоит у стенки, стол, а больше им ничего и не надо. Сидят, бубнят хрень всякую спьяну. Нажрутся — и дрыхнут.

Рита прижалась ко мне — тепло и как-то по-особенному нежно. Меня охватило волнение, все слова куда-то сразу рассыпались, не собрать.

— Не хотела бы я там оказаться, — еле слышно призналась она.

— Страшно? — брякнул я лишь бы что-то сказать, не молчать.

— С тобой нет.

Её лицо приблизилось к моему, её страстные, чувственно пухлые губы к моим губам, и мы поцеловались. В первый раз.

На выпускном пацан из параллельного класса набил морду Ярику. Пацан приставал к Рите, хотел с ней танцевать медляк. А Ярик влез, сказал ему: мол, отвали, мол, у неё есть парень. Я был на крыльце, курил и всё пропустил. Потом нашёл этого пацана и набил ему морду за Ярика. Позже мы ушли на берег речки, на наше место, и отмывали кровь — я с рук, а Ярик с лица.

Он вдруг, заплакав, выпалил:

— Ты мне, как брат!.. Ты брат мне!.. А Ритка, как сестра… Давайте не расстанемся никогда?.. Давайте всегда будем вместе, давайте, давайте?..

— Давай, Ярик, конечно, давай, — согласился я, смущаясь, краснея от его слёз перед Ритой. — Рита, мы же не расстанемся?

— Нет, — ответила она.

И мы втроём обнялись и так стояли, обнявшись. Никто из нас тогда даже и не взглянул ни разу в сторону окна, где живёт дьявол.

Но всё же нам пришлось расстаться. Ярик поступил в самый лучший в нашем городе университет, куда поступить тяжело. А я в задрипанный технарь, куда брали чуть ли не всех подряд, хоть откровенных болванов. Рита же вообще уехала учиться в другой город. По настоянию своей мамы. Мне это хорошо было известно. Наши мамы друг друга на дух не переносили. Рите дома часто капали на мозг за дружбу со мной — и чем дальше, тем больше…

В конце лета мы ночи напролёт бродили бесцельно до утра, пока сон уже не валил с ног. Сначала провожали Ярика, а затем с Ритой шли к дому, сидели на лавочке у подъезда и неистово, жадно прощались.

— Я люблю тебя, — сказала мне Рита в одно из таких утр. Она сказала это в первый раз.

А я в первый раз ответил:

— Я тоже тебя… люблю…

Потом мы много раз говорили это друг другу. Когда прощались на лавочке у подъезда неистово и жадно. Будто нас одолевали жажда и голод, будто не хватало воздуха, и мы не могли напиться, не могли насытиться, не могли надышаться друг другом.

И вот почти через год, в середине июня, я пришёл один — хмельной, с бутылкой пива — тёплым и тихим до душноты вечером на берег речки, на место, с которого лучше всего была видна речная обшарпанная сторона того старинного двухэтажного дома и бледно-жёлтое окно в ней — то, где живёт дьявол. Свет от окна тусклой лунной дорожкой падал на неподвижную тёмную гладь воды.

Я поставил на влажную песчаную землю недопитую бутылку пива, снял шлёпки, шорты, майку и зашёл в воду, прямо на лунную дорожку. Сперва по пояс и дальше — по грудь, по шею. Шёл осторожно, наступая мелкими, вкрадчивыми шажками. До окна становилось всё ближе и ближе. Рукой подать — метра три, может, четыре — один короткий рывок вплавь. А вокруг меня свет от окна, и лампочка — так близко, легко рассмотреть на её толстом, допотопном проводе и на ней самой множество точек, следы от мух. Точно сыпь.

И я подплыл, еле слышно, по-лягушачьи. Фундамент дома, омываемый речкой, состоял из больших каменных блоков, образовывая небольшой уступ. Он позволил мне без особого труда схватиться и вылезти из воды. Лампочка теперь была как бы над самой моей головой. И до окна — лишь уцепиться за нижний выступающий край оконного проёма и подтянуться. Я уцепился, подтянулся и заглянул в окно. В ту же секунду охватил меня панический ужас, глаза мои обожгла колючая, едкая вспышка слепоты, внутри стало нестерпимо больно, сердце заныло, напряглось всеми венами и словно ахнуло со стоном куда-то глубоко, в кромешно-чёрное горло бездонной пустоты.

Не помню, как пришёл домой и лёг спать. Во сне мучили кошмары. Будто я живу в том доме, смотрю из того окна на тусклую лунную дорожку света на неподвижной тёмной глади воды, а на противоположной стороне стоят Рита, Ярик, ещё совсем маленькие, и с ними какой-то мальчишка, лицо которого вроде знакомо, но уже не вспомнить, как далёкий, безвозвратно забытый сон. И ещё мне снилось, будто я и есть дьявол.

Меня разбудили тягостные, сдавленные, монотонные постанывания, сопровождаемые частыми визгливо-скрипучими толчками. Голова болела, а тело затекло, онемело тупой ломотой, словно зажатое в тисках.

Я тяжело, заторможенно, с огромным усилием поднялся и сел. Устало повернул голову направо, затем налево. Тесная комнатка, четыре на четыре, погружённая не то в утренний, не то в вечерний полумрак болезненно расплывалась в моих глазах. Воняло сыростью, потом, перегаром и мочой.

Постанывания у меня за спиной, разделившись надвое, сделались частью сопением, частью мычанием. Визгливо-скрипучие толчки участились. Я нехотя взглянул через плечо и в бессильной злобе процедил:

— Суки… Чтоб вас чёрт подрал… Пошли вон из моего дома…

Скрипение смолкло.

— Сам ты пошёл вон, — пробормотал себе под нос Ярик. — Дай хоть потрахаться спокойно, задолбал…

Я стукнул Ярика по спине — слабо, неловко, нервно.

— Ну чего тебе надо, а?! — истерично вскричала Рита.

Её опухшее спитое лицо с мутными, влажными, животными глазками запылало нетерпеливо и свирепо.

— Да чёрт с ним, зай, — успокаивающе сказал ей Ярик, и скрипение возобновилось.

Я встал, поискал среди барахла, нагромождённого на железной спинке большой двуспальной кровати, свои штаны, оделся, подошёл к помойному ведру в противоположном углу комнаты и помочился. Когда мочился, поймал своё отражение в загаженном мухами зеркале, висевшем там же, в углу, над ведром. Моя морщинистая, ободранная, с жирной болячкой под носом, со свалявшейся грязной седой бородой, страшная рожа ухмылялась брезгливо и нагло.

Скрипение резко затихло. Ярик перевалился на спину, чиркнул зажигалкой и закурил. Рита легла на живот и так лежала, голая, протяжно и громко вздыхая, ойкая: «О-ой, о-ой, о-о-ой, дьявол, ой, дьяво-о-ол».

Я хлопнул её по голой заднице.

— Эй, транда, а где бухло? Вчера выжрали, что ли, всё?

— Да ты всё и выжрал, — отозвалась она. — Ты у нас горазд вино на говно переводить. Сколько тебе говорить: не умеешь пить — не пей.

— А что было-то?

Рита промолчала, а Ярик щёлкнул выключателем над кроватью. Лампочка на толстом, допотопном проводе вспыхнула и наполнила комнату бледно-жёлтым светом. На полу всюду валялись бутылки, банки из-под пива и консервов, битое стекло, прочий хлам, а на самой середине была лужа крови, размазанная и застывшая так.

— Бесчинствовал, — с усмешкой пояснил он. — Орал как резаный. Пришлось поучить тебя, дурака.

— И что я орал?

— Что ты дьявол во плоти и всех тут нас порешишь. Скажи спасибо, что я тебя не порешил. В другой раз, смотри у меня, не буду таким добрым, убью, на куски разделаю и вон в речку покидаю. Понял? Понял ты, я спрашиваю?

— Да понял, понял…

Я отвернулся и посмотрел в окно на речку, на тусклую лунную дорожку света на неподвижной темной глади воды. На том берегу, утопая в ночной темноте, стояли многоэтажные дома с множеством ярких, весёлых окон. Мы, черти, бог знает когда, в несуществующей прошлой жизни, потерявшие человеческий облик, всегда знали, что в них живут люди.

С того берега на меня глядел какой-то мальчишка, лицо которого мне было отчего-то очень знакомо, но так смутно, что уже и не вспомнить, как далёкий, безвозвратно забытый сон.